27 апреля 2009 г. в 13:07
Когда весь день находишься в четырех стенах, только живой разговор помогает на время убежать от тяжелых воспоминаний, значительная часть которых связана с городом, о котором теперь знает весь мир. Городом, разделившим жизнь на До и После. Ибо само его название давно уже стало символом боли, страха и смерти. Город этот назвали Чернобылем...
Когда весь день находишься в четырех стенах, только живой разговор помогает на время убежать от тяжелых воспоминаний, значительная часть которых связана с городом, о котором теперь знает весь мир. Городом, разделившим жизнь на До и После. Ибо само его название давно уже стало символом боли, страха и смерти. Город этот назвали Чернобылем...
Апрель 86-го: мобилизация
Львовянина Бориса Маркеловича Стеценко - богатырь. Именно так мог бы сказать каждый, кто знал и видел Бориса до его отъезда в Чернобыль. Невысокого роста, но очень широкоплечий, крепкая, будто литая, борцовская шея, мускулистые как в стронгмена руки, черные, пышные казацкие усы. Вот такими изображают в исторических фильмах запорожских казаков и кузнецов - сильных, добрых, надежных. Отслужив три года на Северном флоте, он и профессию себе выбрал чем-то похожую на кузнецкую, потому как тоже имел постоянно дело с огнем и металлом - работал сварщиком на "Львоватомремонте". Гордился тем, что задействован в атомной энергетике, такой наукоемкой структуре. Грела душу романтическая мысль, что своим трудом, они содействуют развитию научно-технического прогресса, ибо как тогда говорили: "мирный атом ведет нас сквозь тернии к звездам." Да и работа сама по себе была интересной: львовские специалисты высоко ценились, и поэтому Борис объехал все АЭС Советского Союза, которые почему-то строились в наиболее густонаселенных районах страны. Кольский полуостров, Литва, Армения, Азербайджан, Средняя Азия, Далекой Восток, Центральная Россия, Юг Украины - вот география командировок Стеценко. Когда родилась вторая дочка, получил большую трехкомнатную квартиру во Львове. Жена, дети, любимая работа, просторное жилье, ну что еще нужно для счастья? Казалось, такая идиллия будет вечной...
Однако 26 апреля 1986 года стало понятно, что атом может быть не только другом. Невзирая на информативный вакуум, цензуру, официальные запреты, народный фольклор отреагировал на это событие мгновенно: "Кроем матом, мирный атом!" Так, посредством юмора, чернобыльцы пытались защитить свое сознание от страшных мыслей о лучевой болезни. Но все это было позже, а тогда, в конце апреля 86 года, весь многочисленный коллектив "Львоватомремонта" собрали в актовом зале. Вызывали в приказном порядке, отпускников, и даже тех, кто болел и имел бюллетень. Оч-ч-чень просили быстренько выздороветь, и выходить на работу. Ведь еще за школьной скамьей всех в советские времена воспитывали так: "рагьше думай о родине, а потом о себе". Та массовая мобилизация объяснялась просто -в первые дни аварии на вес золота был каждый человек, а особенно специалисты, которые и приняли на себя первыми радиационный удар.
Однако, рядовые ремонтники-атомщики пока еще, об этом ничего не знали. Нештатные ситуации, случались, время от времени на разных советских атомных станциях. И раньше им приходилось аврально собираться, лететь на другой конец страны, чтобы быстро уладить какую-то неисправность. Сначала все думали, что и в этот раз обойдется. Но когда увидели бледные, встревоженные лица руководства (которое уже владело детальной информацией об аварии, и знало на что собираются отправлять людей), когда услышали пламенный спич о необходимости выполнения очень серьезного государственного задания, и главное, о приказе, все держать в строгой тайне (даже от членов семей): они поняли - произошло что-то чрезвычайное. В первых числах мая Стеценко вместе со своей бригадой выехал в Чернобыль.
Стон мертвого города
Реальный масштаб трагедии Борис Стеценко понял еще по пути на место этой роковой командировки. В те дни трасса Киев-Славутич была забита грузовиками, на которых в сторону АЭС везли солдат, специалистов, оборудование. А навстречу двигалась такая же бесконечно длинная колонна автобусов, в которых спешно эвакуировали из зараженных территорий местное население. Стеценко вспомнил, что видел подобное только в фильмах про 41-й год, где бойцы шли на передовую, а по другой стороне дороги тянулись, спасаясь от войны, беженцы с грустными глазами.
Только в отличие от Великой Отечественной, здесь врага не удавалось увидеть в лицо, зато его можно было почувствовать. А действовал он коварно и неминуемо, и звался - радиация...
Еще задолго до аварии Борис несколько раз посещал чернобыльскую станцию, которая внешне была одной из самых красивых и уютных: там везде цвели кусты сирени и акации, радовали глаз цветочные клумбы, парковые аллеи. Теперь все это беспощадно вырубалось, чтобы кусты и деревья не всасывали радионуклиды, а клумбы, лужайки, пешеходные дорожки были залиты цементом ковром, что бы хоть немножко прибить радиоактивную пыль. И по контрасту с тем как здесь было раньше, зрелище вызывало депрессивное настроение.
Так начались рабочие чернобыльские будни.
В первые дни пребывания на АЭС у всех нестерпимо сильно начало печь в горле, слезились глаза - это давала себя знать радиация, уровень которой тогда был чрезвычайно высоким. Весна 1986 года выдалась очень жаркой, постоянно хотелось пить. Но употреблять воду из крана, а тем более, из местных колодцев категорически запрещалось. Поэтому из центра, в большом количестве постоянно привозили питьевую воду в пластиковых бутылках.
Сначала Бориса и ребят поселили в детском садике, что находился в 14 км от разрушенного реактора. Потом перевели в школу, и впоследствии, когда прошел первый шок, и власть начала упорядочивать быт ликвидаторов, выделили более пригодное жилье: пионерский лагерь в селе Зеленый Мыс, расположенном за пределами 30-ти километровой чернобыльской зоны.
Первое время на психику сильно давили безлюдные улицы Припяти. Население эвакуировали оттуда так быстро, что жители забывали закрыть форточки и двери домов. До сих пор в ушах стоит шелест старых газет, которые ветер гонял по опустелым переулкам, и тихий, стук оконных рам, похожий на тоскливое скрипение деревянных крестов на старом кладбище. Слушать стон мертвого города было жутко, но впоследствии привыкли и к этому.
Маленькие радости большой Зоны
Перед началом самого первого рабочего дня всем выдали достаточно добротную спецодежду: куртку, рубашку, брюки, шапочку, марлевую повязку. И прибавили, что униформу можно не жалеть - каждый вечер в ее надо сдавать, так как «всосала» в себя радиацию и поэтому будет похоронена в могильщиках. А утром выдавали новую. Такое постоянное переодевание тянулось достаточно долго. И только, где-то в 87 году, или уровень радиации спал, или просто стали экономить, спецодежду уже не уничтожали, а каждую неделю тщательным образом стирали. Так же каждое утро, всем вешали на куртку белую пластмассовую трубочку с ватой в середине - индивидуальный накопитель радиации, который они называли "пилюля" и который фиксировал, сколько "бэров" за день подхватил человек. Абсолютно каждый вечер, вернувшись с работ, парни меряли давление и сдавали кровь на анализ, к результатам которого записывались и данные, что фиксировала "пилюля". У кого уровень "радика" оказывался выше допустимой нормы - отправлялся домой. Всем тогда было приятно, что власть так заботится о них.
Хотя, через несколько лет, когда здоровье сильно покачнулось из-за длительного пребывания в зараженной территории, он показал киевским врачам-радиологам данные "пилюли". Те грустно посмотрели на него и сказали: "Выкинь эти бумажки. Ты, говоришь, что работал в самом аду, на крыше 4-ого энергоблока, а твой накопитель, судя по данным, зафиксировал "бэров" меньше чем достали люди, что жили за 30-ти километровой зоной..." Так, что какой в действительности был весной 86-ого радиационный фон, так и осталось страшной государственной тайной.
Борис, вспоминает, что, невзирая на недосказанность относительно опасности, в принципе, власть пыталась максимально улучшить быт ликвидаторов. Кормили их просто шикарно, как все шутили "на убой". На завтрак: йогурты, сметану, молоко, сгущенку. На обед: мясо, рыбу, ежедневно - салаты, фрукты, печенье. Зная, что алкоголь и цитрусовые способствуют выведению из организма радионуклиды, вечером каждому выдавали паек - апельсины и 100 грамм спирта. Те, кто не хотел алкоголь, выписывал себе шоколад. Позже "фронтовые наркомовские" 100 грамм, заменили шоколадом и конфетами. Сладкого было так много, что все не успевали съесть. Везли домой, угощали детей. Дети, лакомясь, говорили: "везет же тебе, отец!"
Однако, иногда не только дети завидовали чернобыльцам. Чтобы завлечь побольше людей на работу в Зону, там пооткрывали спец-магазины, где по минимальным ценам можно было купить товары, которые в те времена были страшным дефицитом, или же продавались лишь в валютных "Березках". А здесь, пожалуйста: эксклюзивные коньяки, красная и черная икра, радиоаппаратура, видеомагнитофоны, импортная одежда. Так модная финская дубленка, которую в других городах вырывали с руками за 200 и больше рублей, здесь можно было преспокойно взять за 80 р. И плата у работников чернобыльской Зоны была приличная - в месяц платили пять окладов. "Например, моя месячная зарплата составляла 1800 советских рублей", - вспоминает Борис, и грустно вздыхает," - И где теперь эти деньги... Все пошло на лекарства и операции".
Чернобыльская АЭС: на войне, как на войне
Понятно, что такие большие по тем временам деньги просто так не давали. Вкалывать приходилось буквально весь день: с 8-ми утра до 8-ми вечера. Работали вахтенным методом: две недели в Зоне, и две - домой на отдых. Потом опять в Чернобыль. Часто случалось так, что отзывали из положенного отпуска. Таким образом Стеценко в 86-ому отбыл 4 вахты, в 87-ом - три, в 88 снова четыре. Часто приходилось выполнять разнообразные работы в самом эпицентре катастрофы - на крыше взорванного 4-го энергоблока. Перед тем как подниматься туда, выдавали специальный индивидуальный дозиметр, на котором стоял хронометр с зуммером, заведенным на 20 минут. 20 минут прошло, что сделал, то сделал, зуммер звенит, бросай все, убегай в низ. А твою работу продолжает кто-то другой. Вместе с гражданскими работали солдаты срочной службы и "партизаны" (40- летние дяди, которых призывали в армию на короткое время из запаса). " Если с нами еще как-то панькались, берегли, ибо все же такие специалисты, то солдат и "партизан" использовали как хотели и не всегда выдерживая технику безопасности". Стеценко видел то, чем тогда так гордились партийное руководство: поднятие красного флага над разрушенным реактором. Там и лишнюю минуту находиться было опасно, а здесь под аплодисменты устроили такой себе чернобыльский "штурм Рейхстага". Флаг через пар дней разорвал ветер, а сколько 19-ти летние пацаны получили "бэров" и на сколько сократили свою жизнь, кто из начальства об этом думал. Нет, не умеют у нас ценить людей", - вспоминает Борис.
А люди в Чернобыле работали супер-ударно. И не только за оклады и спец-пайки. Очень высоким был уровень и патриотизма. Особенно, когда бросили призыв: "запустим первый реактор до первого сентября!". Станция в те первые полгода после аварии напоминала муравейник. Работа велась день и ночь. Круглосуточно грохот тракторов, бульдозеров, бронетранспортеров, вездеходов, гул вертолетов в небе. Вокруг горы песка, цемента, арматуры, вспышки сварочных аппаратов, и вокруг тысячи людей в белых спецовках.
Леонтьев, Горбачев и мародеры
Часто на ЧАЭС приезжали гости: известны и не очень певцы. Для ликвидаторов это был настоящий праздник, и хорошее средство снятия стрессов. Раз был Валерий Леонтьев. Ему предложили выступить в Припяти в приспособленном для пения зале, а он решил выступить непосредственно возле реактора, в большом ангаре. Для здоровья это было опасно, зато концерт смогли увидеть значительно больше ликвидаторов, которые восприняли певца очень душевно. Однажды на станцию приехал VIP визитер - тогдашний руководитель страны генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Горбачев. Правда близко к реактору он не приближался, побыл часик в Припяти, и полетел куда-то на своем вертолете. Все шутили, что охраны в тот день было больше чем самих ликвидаторов.
Кроме партийного руководства и певцов в закрытую зону наведывались и другие "гости" - мародеры. Этих интересовали оставленные людьми квартиры, брошенные на произвол судьбы магазины, склады. Наиболее "отмороженныешакалили" по могильникам: местам, куда свозили на вечный покой зараженную технику. Первые три вахты, бригаду Стеценко из Зеленого Мыса на станцию возили обычным автобусом. Когда дозиметристы доложили что "борт фонит", они пересели на спецавтобус обшитый свинцом, а этот пришлось бросить в могильнике, расположенном возле трассы. Через несколько дней, едут на работу, видят у той машины уже нет лобового стекла, и колес - это ночью потрудились мародеры. В Зону они приходили в основном по ночам. Когда их останавливали военные патрули, то грабители представлялись местными жителями, и даже показывали какие-то липовые документы, что уже успели где-то спешно напечатать. А сколько, таким образом, в незараженные территории попало "грязных" вещей, запчастей, стройматериалов - и подумать страшно.
Иногда на территории Зоны раздавались выстрелы. Это специальные команды отстреливали бродячих собак, котов, брошенный крестьянами скот. У многих собак, или от радиации, или еще от чего-то слезала кожа. Понимая, что в Зоне творится что-то неладное, они собирались в большие стаи и пытались прорваться за пределы 30-ти километровой границы, перенося на себе радиацию в чистые районы. Нередко таких одичалых животных расстреливали прямо из вертолетов. Свободных часов у ликвидаторов было очень мало - все время занимала робота. Однако старались как-то развлечься. Например, рыбалкой. Поймают на крючок щуку, поднесут к ней дозиметр, он как затрещит, считая "бэры", а рыбину назад в реку. Шутили, главное не результат, а процесс. Когда возвращались с вахты назад, всех удивляли слухи, возникающие из-за информационного дефицита в сознании напуганного народа. Чего только не выдумывали люди: и гигантских, размером с собакой, крыс-мутантов, нападающих на чернобыльцев; и массовые расстрелы мародеров прямо на улицах Припяти без суда и следствия; и красные от "радика" деревья. Как-то в вагоне, один мужчина, собрав вокруг себя чуть ли не пол поезда, восторженно рассказывал, что заехал в 30-ти километровую зону, и у него от радиации расползлись туфли, а что там с людьми делается вообще ужас. Здесь уже Борис не выдержал: "Шо ж ты, паразит, людей баламутишь! Я на самой крыше реактора работал, и не то, что туфли, сам не развалился. Ну, паникер". Тот смутился, и сказал, мол, ему так одна бабка сказала. Осталось только посмеяться.
Облучение - «сувенир» из Чернобыля
Хотя в реальности было не до смеха. Хоть как не старались ученые мужы и руководство защитить ликвидаторов спецодеждой, свинцовыми пластинами на машинах и другими средствами радиологической защиты, все понимали: "радик" есть радик, а они работают в самом эпицентре заражения. И как не защищайся, как не уменьшай время пребывания в Зоне, облучение все равно получишь. И каждый надеялся, что его последствия будут не слишком страшными. Надеялся на удачу, на силу своего организма и Стеценко. И старался не вспоминать свои 11 вахт, проведенных на ЧАЭС. Думал, может беда как-то обойдет. Но, к сожалению не обошла.
Болезнь приближалась тихо и незаметно. Как-то, еще в 1988 году жена обратила внимание на то, что ночью во время сна, он стал хрипеть и тяжело дышать. Начались легкие боли в горле, и на шее в области зоба. Сначала думал ангина или что-то простудное. Боли не проходили, а зоб и щитовидная железа понемногу увеличивались в объеме, и быстро приобрели все признаки опухоли. Обратился к врачам. Установили диагноз: сосковый рак щитовидной железы. Рак... Услышать такое о себе, для каждой страшный стресс, а особенно когда тебе только неполных сорок, а на руках двое несовершеннолетних детей. Но он взял себя в руки, так как знал, что и с раком люди живут. И он начал бороться. В том же 88-ому сделали операцию и полностью удалили щитовидную железу.
Вот с того момента здоровяк Борис Стеценко, почти никогда ничем не болевший, стал инвалидом второй группы, и его жизнь теперь полностью зависела от лекарств, которые он был вынужден постоянно принимать. Операцию делали в обычной городской больнице. И пока еще врачи почему-то не связывали его заболевание с последствиями Чернобыля. Но Борис заметил, что почти все его коллеги по работе на станции начали резко болеть. Кто чем, но большинство заболеваний носили онкологический характер. Было понятно: всех кто подолгу работал на ЧАЭС в 86-том начали выводить из строя полученные ими дозы радиации. Но сначала все это нужно было доказать чиновникам, которые упрямо не хотели воспринимать доводы чернобыльцев, что их болячки начались не от старости и неправильного образа жизни, а в следствие Чернобыля.
Начались мытарства по кабинетам и инстанциям. Показывал медицинские справки с диагнозом, по несколько раз рассказывал, что на станции работал сварщиком непосредственно на 4-ом энергоблоке. Защитные маски, противогаз, респиратор одевать во время выполнения работ не мог, это бы мешало технологии сварки, и поэтому постоянно дышал испарениями радиоактивного металла, которые и добили его щитовидку. И таких как он было много, кому приходилось досказывать очевидное - они не просто инвалиды, а инвалиды Чернобыля, и поэтому требуют для себя особенного обращения и соответствующего лечения.
Что-то доказать удалось лишь в 1990 году, в Киеве, где Центральный межведомственный экспертный совет МИНЗДРАВа СССР таки признал, что его заболевание, полученное в результате влияния ионизирующих излучений, связано с работами по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС в условиях повышенного радиационного уровня.
" Я здесь как замурован"...
Но на тот момент Бориса Маркеловича начала доканывать новая болезнь. Поскольку у него была полностью удалена щитовидная железа, в его организме начались изменения на гормональном уровне. Чтобы не умереть от недостачи йода, приходилось постоянно употреблять специальные препараты, которые стимулировали непропорциональному и быстрому росту жировых тканей. По научному это называется алиментарно-конституционное ожирение 3 степени. Начали распухать ноги, шея, подбородки, руки, живот. Становилось тяжело дышать, разговаривать, есть, а главное, и что особенно угнетало Стеценко, становилось тяжело, почти невозможно двигаться. Он уже не мог самостоятельно передвигаться. Теперь каждый килограмм его тела работал против него же. А вес все рос. И впоследствии при росте 1,60 он весил 350 килограммов. Да и болезни все не отступали: появился хронический гастрит, начались проблемы с давлением.
Инвалидность из второй группы перевели на первую. Но легче от того не стало, ибо теперь проблематичным стало все. Борис уже не мог без посторонней помощи пройтись по комнате, так как его ноги, более похожие на ноги слона теперь почти не держали его. Он не мог долго сидеть на стуле во время обеда, даже пойти помыться тоже проблема - стандартные ванны многоэтажен не были рассчитаны на подобные габариты.
Проблемы были во всем. Одежду такого размера, для Бориса в магазине не купишь, хорошо, что дочь шьет. Врачей, например стоматолога, приходится вызывать на дом, и за собственные средства. Препараты теоретически должны бы даваться в специализированной "чернобыльской" аптеке, но их там всегда не хватает, приходиться покупать самому. А много ли приобретешь на государственную пенсию по инвалидности, которая составляет всего лишь 1000 гривен, в то время как дорогие препараты нужны ежедневно. Все эти хлопоты легли на плечи дочерей и жены, которая из-за переживаний за мужчину перенесла инсульт.
"Нас бросили все. Даже собес"
Но большее всего угнетала Стеценко его замкнутость в четырех стенах. "Я же таким энергичным мужиком был, никогда без дела не сидел. А сила какая была! Когда строили наш дом, запросто брал на плечо кислородный баллон для сварки и нес его на 9-тый этаж. А теперь вон до балкона дойти не могу. Это хуже чем в тюрьме. Смотрю телевизор, все вокруг да около строится, а у меня профессия какая золотая, сколько бы мог доброго людям сделать, но...", - на глаза Бориса Маркеловича навертываются слезы.
В 1992 году, ему, как инвалиду 1 группы бесплатно предоставили 969-й "Запорожец". Радости не было границ. Машина, конечно не Бог весть, но выехать на природу, на дачу, подышать лесом, посмотреть на чистое небо, можно было. Борис едва вмещался на место водителя, живот обвязывал марлей, чтобы не тер руль, но ехал, действовал, что-то делал! В 2002 машина понемногу начала ломаться. Просил выдать новую. В райсобесе сказали, что нужно старую сдать на металлолом, принести соответствующую справку, и только тогда будут выписывать что-то поновее. Стеценки, поверив собесовским мудрецам, так и сделали. А когда, оставшись без "Запора", но со справками снова пришли в это учреждение, там глядя прямо в глаза сообщили, мол, ошибка вышла, нет сейчас свободных машин. Очередь на них, вы будете 128. (В той очереди Борис стоит и по сей день). "И чего я их тогда послушал," - сокрушается Стеценко. - " Лучше бы позвал старых друзей по Чернобылю, тех, кто еще живой остался, руки у нас золотые, мог бы и починить этот "тазик". А теперь что, обманули инвалида, и хоть бы извинились. Вот и опять сижу в четырех стенах. А была бы "тачка", хоть какая-то, поехал бы себе, развеялся... Легче бы стало на душе".
Как-то, чтобы решить проблему с машиной, Борис позвонил одному генералу из МЧС, которому «отдали под опеку» чернобыльцев. На что бравый офицер чуть ли не матом сказал, мол, ликвидаторы свою работу сделали, пенсию им платят, вот пусть теперь отдыхают, и незачем тревожить государственных лиц всякими безделушками. После того разговора в Бориса сильно разболелось сердце. "Тогда мы были для них героями, когда неделями из Зоны не вылезали, а теперь, видите ли, мелочи. Может они специально ожидают, пока мы все тихо умрем. Так нас и так, ликвидаторов первой волны, единицы остались". Жена Стеценко рассказала, что когда ходила на "Львоватомремонт" получать страховку по инвалидности мужа, то перед дверями кабинета висел список членов его бригады, всех, кто поехал на ЧАЭС в 86-ому. Каждый месяц с того листа исчезали одна-две фамилии. Это означало, что люди уже умерли. Сейчас из 35 человек в живых осталось пять-шесть, и то все инвалиды. А многим из тех, кого Чернобыль вычеркнул из списка живых, не было и сорока.
Недавно у Стеценко наконец произошел маленький праздник: ему выдали машину „Таврию”. Но вот ездить он уже не мог, поскольку болезнь прогрессировала и его вес катастрофически увеличивался. Борис уже весил почти 400 кг. При таком весе было тяжело не только ходить, но и дышать. Теперь он мечтал только об одном - где бы найти деньги на операцию по удалении жировых складок, которые накапливались просто в непропорциональном количестве.
Мне пора было уходить. Борис Маркелович проводить не мог, лишь в комнате на прощание крепко пожал руку. И попросил при случае ему перезвонить. Ведь обычный телефонный разговор, это для него событие, это живая связь с внешним миром, который бурлит где-то за окнами его квартиры.
Р.S. Пока готовился материал позвонила его дочь:”Папа ночью умер... Сердце не выдержало”... В морге, уже мертвому Борису патологоанатомы, отрезали жировые ткани, что так мучали его живого. Так что на тот свет он пошел таким как мечтал - красивым и стройным…
Юрий Лилявский
